Мужчина был в панаме и накинутом на плечи плаще. И Колхаун сразу узнал своего двоюродного брата Генри и его вороного коня.

- Дурак! Ты же выпустил его из рук! - Прошипел он, когда юноша подъехал ближе и уже мог его услышать .- Отдай мне револьвер и нож. Это игры не для твоих хрупких пальчиков. Ну? Что же ты не воспользовался из них, как я тебе говорил? Это же надо - совершить такую глупость!
- Знаю, я действительно совершил глупость, - спокойно ответил молодой плантатор .- Я обидел - оскорбил - благородного человека.
- Он оскорбил благородного человека! Ха-ха-ха! Да ты сумасшедший, клянусь небом, сумасшедший!
- Я был бы сумасшедший, кузен Кассе, если бы послушался твоего совета. К счастью, до этого не дошло. Но кое-чего натворить я успел и вполне заслуживаю, чтобы назвать меня и хуже, чем дураком. Но поскольку это произошло при особых обстоятельствах, я все же могу надеяться на прощение. Так или иначе, но попытаюсь его достать и еду сейчас же, не теряя времени.
- Куда это ты едешь?
- За Морисом-мустангер. Извиниться за свою недостойное поведение.
- Недостойное поведение! Ха-ха-ха! Ты, наверное, шутишь?
- Нет, я серьезно. Поедем со мной, и увидишь сам.
- Так я скажу тебе еще раз, что ты сумасшедший. И не просто сумасшедший, а вон безмизкий проклятый идиот. Вот ты кто, клянусь Христом-Богом и генералом Джексоном!
- Ты не очень вежлив, кузен Кассе, хотя после тех слов, что я сам сегодня употреблял, я готов простить тебе. Может, когда и ты, по моему примеру, извинись за свою грубость.
И, не сказав более ни слова, молодой плантатор, человек действительно редкого благородства, вскочил в седло и выехал со двора.
Колхаун стоял, пока стук копыт почти замер вдали. Тогда, как-то его подтолкнуло, быстро двинулся верандой в свою комнату и вернулся уже в длинной куртке из грубой красной ткани, потом пошел в конюшню и вскоре появился снова, ведя оседланного и взнузданного коня. Он так осторожно вел коня по каменным плитам двора, словно похищал его, и, только оказавшись за пределами гасиенды, на мягкой траве прерии, вскочил в седло и быстро ускакал прочь.

С милю или больше он ехал той же дорогой, которой ушел и Генри Пойндекстер. И ничто не говорило о том, что отставной капитан хочет догнать двоюродного брата: тот уже давно и не слышно было вдали, а Колхаун ехал легким рысью, так как не думал за ним гнаться.
Равно как и Генри, он ехал по течению реки, в направлении к форту. Но где-то на полпути между Каса-дель-Корво и фортом остановил коня и, разглядев вокруг, обратил на тропинку, ведущую между кустарником на берег реки. уезжая той тропинкой, он тихо бормотал про себя:
- Ничего, осталась еще одна возможность, тоже неплохая, разве только дороже. Она обойдется мне в тысячу долларов. И что? Зато я наконец избавлюсь того проклятого ирландца, отравляющей мне всю жизнь! Он говорил, что рано утром поедет в свой дом. Интересно бы знать, во сколько. Они здесь в прерии как и на рассвете встанут, то считают, что уже поздно. Ет, пустое. Койотов хватит времени, чтобы встретить его на дороге. Кажется, это та самая дорога, по которой мы ехали тогда в прерию. Он вспоминал свою хижину на Аламо. Так называется река, на берегу которой мы завтракали. Его гнездо должно быть где-то недалеко оттуда. Мексиканец наверняка знает, где оно или хотя как туда ехать, - а для нашего дела и этого достаточно. На черта нам и его хата! ее хозяин вряд ли доедет туда. Дорогой ему могут случиться индейцы. Должны случиться, и еще до восхода солнца!
Размышляя вслух, Колхаун добрался до другого гнезда - к Хакала мустангера-мексиканца, что и было целью его поездки.
Соскочив с седла и припнувшы коня к дереву, он подошел к хижине.