А едят хлеб и чай, хлеб и чай ... И то без сахарина ... А ведь, конечно, ребята ...

нуждаются ... Навганяються, нагзяться за целый день ... Господи, Господи ...
Директор не ожидал такого потока слов. Он уже не рад, что зашел. И так столько хлопот с той гимназией, а тут еще и вот эти. Он стоит, быстро покачивает в такт господининих слов головой, советует позвать Волобуева и отходит. - Доброй ночи, ребята! И скорее вставайте, - оставляет за собой.
И это все ... С большой тучи и мелкий дождь. Речицкий бит. Настроение поднимается вверх. Прихода забывает недавний взрыв Василия, Василий забывает обиду. Козенко потерял возможность поинтригуваты, Евгений покпитися. Хозяйка обнаружила себя почти ангельской добротой. Все выровнено, только Василий и Евгений остаются в постели. Этого не востребо и не замолчи это факт.
Второй факт это срыв в жизни Василия. Он проявил себя независимым. Это у него впервые. Встал, вырвал тетрадь, высказал, что хотел и как хотел. И все делает обычный случай, случай ...
После ухода директора Прихода и Козенко некоторое время остаются. Прихода спрашивает:
- Ты как? Собираешься таки болеть?
- Не совсем собираюсь, - говорит Василий.
- Ты все еще дуешься? - Бросает Прихода.

- Я? Нет. Чего? Было бы за что, - равнодушно говорит Василий.
- Мы к тебе по делу ...
- Прошу очень ...

- Ты же знаешь ... Объявлены выборы в сейм. Мы должны принять в них участие. Сегодня ребята решили созвать совещание кружка. Решили собраться послезавтра, в шесть, в Белоуса ... Будешь там? - Спрашивает Прихода.
- Не знаю ... Все зависит ...

Прихода и Козенко отходят. Имела неловкость и большая уважительность. Василий их не сдерживает. Идете - идите ... Не проявляет, как бывало, залежности. Интересно, заметил ли это Прихода.
Василий думает о Прихода, о Козенко. Бедный Козенко. Неудивительно ... Живет он где у какого извозчика. Темнота, клопы, толстые тома Писарева. Июн беспросветного Скепси влезает в его юной душе, и не удивительно, что он охотно цитирует Некрасова или Никитина, этих плитках создателей безнадежности, в которых стенания возведенная в состояние заповеди морали.
Падает дальше дождь. Горят тускло фонари. Появились первые избирательные плакат двадцати четырех партий. Иногда дождь смывает их, бросает в поток и долго Вальцовка их с видпадкамы города. Проходят Чиода. Четко отражаются шаги. Где-то в каком-то ресторанчике или кавьяренци еще светится и сноп сияния вырывается на улицу и просвещает косые стрелки дождя. Иногда с близкого окна вырывается какая симфония. Есть и такие руки, обладающие теми чарами, и вальсик Штравса или кусок из Грига звучат улицам маленького Кременца. На башне лицея горит круглая, как луна, Пятно. Это часы. Время от времени он выбивает часа. Десять, одиннадцать, двенадцать. В это время останавливается кременецкая електривня. Везде гаснет свет. Городок сворачивается до сна. Густая тьма заливает целую долину, и только дождь дальше делает свое дело.

В КЛАССОВ

Все, что шли утром к правительству, или к работе, или по науке, или куда-нибудь; все, кому надо было раньше встать, а особенно замитачи улиц, все они должны были обратить внимание, что по тротуарах, по неровным Брука улиц и улочек, по дворам, предоставляющие заграждение, на церковных площадях, а особенно на базаре и скверике перед лицеем, лежит под ногами множество разноцветных бумажек. Они мокрые и потрепанные валялись под ногами, цеплялись к подошвам, липли к гладкого камня брусчатки. Каждый из них имеет какое число - один или пять, или восемь, или двадцать два. Дождь, видимо, был очень сливной, а ветер имел настоящие когти, когда те бумаги такими кучами оказались просто на мостовой. Только кое-где остались еще синие или желтые плакат на своих местах. Крупно горело на них: Украинская и Украинского! . Дождь их не смыл, и ветер старательно, словно что-то запрещенное, обходил ...