Но однажды они встретились. Шли лесом, низом, совсем одни. Бич, между прочим, чтобы увести разговор на отдаленную тему, начал говорить о причинах появления Божественной комедии. Он не соглашается с мнением, что это был случай, просто проявление поэтического вдохновения. То были времена упрямых соревнований двух властей - светской и духовной, а вместе тогда велись бесконечные распри за христианские догмы в лоне самой церкви. Мороз по этому поводу высказывается осторожно, но его отвага с каждым словом увеличивается. По его мнению, появление той поэмы, значила выражение недовольства. Данте, в своем изгнании, освобожденный от пут условностей, видел вещи и явления сверху, чувствовал их меру, и решил попробовать выяснить некоторые крупные божеские идеалы в форме комедии, действа, которую впоследствии Петрарка называет Божественной. Заразившись божеским, а иногда и обычными идеалами, человек очень легко теряет чувство меры. К слову приходит фанатизм. Фанатизм более жаждет, чем сам может дать. Люди с узкими, но твердыми душами, пытаются овладеть широким содержанием. В миниатюрных формы люди пытаются втиснуть грандиозный смысл, это им, разумеется, не значит, прибегают к насилию, портят, и форму, и содержание и вместо Добра оказывают Зло. Это и есть тема Дантова произведения.

Бич настороженный до отказа, его воображение напряженная, его глаза блестят. Ему хотелось бы очень много сказать, вытрясти душу, а вместе чувствует, что всего сказать нельзя. Оно слишком велико. Затяжки. Оно больше, чем может обнять его воображение, сильнее, чем может выразить слово. До того, ему кажется, что его собеседник имеет к нему какие претенсии. И это его беспокоит ... И даже злит ... Здесь столько пережитого, переболела, передуманного. Столько нервов вложено в это дело, а вот находятся люди, жаждущие видчиту.
- Ты же знаешь, - будто властей с Бичева мыслями, говорит Мороз, - что человек не может быть такой, которой жаждут идеалы.

- Знаю, - со злостью отвечает Бич. - Это никакое открытие. Чего мне апеллируешь? Да! Я верил! Я фанатик! Но ... Здесь дело вовсе не в том.
- Интересно в чем? - Спрашивает Мороз.
- А в том, что, например, Россия снова оседлала своего империалистской конька ... И мы ей важно мешаем ... жаждем голоса, права, справедливости ... А то и отделения. А она предпочла бы вместо нас здесь иметь чистое поле и засеять его настоящим плодом русскости ... И мои идеалы тут не при чем. Каждый возраст имеет свои идеалы и своих великих учителей ... Имел их и наш возраст. И не такие уж они никчемные, как ты думаешь. В пылу отрицания ты готов считать нас идиотами, но без идей, без фантазии, без веры и того же фанатизма - жизнь немыслима. Это азбука. Ты бы хотел строя, благосостояния, разумении. Филистерство. Мне более импонирует Унамуно с его требованиями сеять среди людей зародыши сомнения, недоверие, даже отчаяния, чем твои разумении, чувство меры и другие добродетели достойные Ивана Ивановича с Кобыляки ...
- Были люби - трагизм иль гибель, иль ужас нового потопа! - Перебил его цитатой из Брюсова Мороз.
- Да! - Ответил Бич. - А по-моему, и Унамуно, и Брюсов - прихоть. Ложь. Жонглерство. И цинизм. Ибо когда придет к потопа, тогда они первые скулят и первые оставляют корабль. Наконец - их дело.