Когда я пытаюсь думать о той ночи, проведенной на берегу канала, я не нахожу ничего, собственно, нет и ночи, а вижу только Моло в кювете и совершенную тишину, а мои закрытые веки стерегут малую ночь, где рождаются светлые пятна, полыхают и гаснут , то пустые, то наполнены, и то пламя - как отбросы святых. Я сказал и ночь, но, видимо, их было много. Изменяет, изменяет - вот где неверная мысль. Однако утром, какого утра, я таки вспомнил его, утро было уже позднее, я по обыкновению заснул на короткое время, и пространство наполнилось звуками, пастух смотрел, как я сплю, и под его взглядом я открыл глаза. Рядом с ним хекав пес, тоже смотрел на меня, но не так пристально, как его хозяин, потому что иногда он прекращал смотреть на меня и истошно кусал свою плоть, видимо, там, где с него брали дань клещи. Может, пес считал меня за черного барана, запутавшегося в ежевике, и ждал приказа хозяина, чтобы вытащить меня оттуда? Не думаю. Я не тхну бараном, но очень хотел бы пахнуть бараном или козлом. То были первые образы, возникшие передо мной, когда я проснулся, я видел их довольно отчетливо, и понимаю их, если они не очень сложные. Потом в моих глазах и в голове начал накрапывать мелкий дождик, словно из лейки. Вот что важно. Итак, я знал сразу, что это пастух и его собака стоят передо мной, адше, надо мной, потому что они не сошли с дороги. И блеяние овец, встревоженной тем, что ее уже не подгоняют, я тоже слышал отчетливо. Именно в этот момент еще и значение произносимых слов было мне яснее, поэтому я и спросил со спокойной уверенностью:
- Куда вы ведете их, на пастбища или на бойню? - Я, пожалуй, совершенно потерял чувство направления, как то направление имел нечто общего с данным вопросом. Ибо, даже если пастух шел в сторону города, что могло помешать ему обойти город или выйти из города другой воротами, чтобы добраться свежих пастбищ, а если они отходят от города, это тем более ничего не значит: ведь бойни есть не только в городах, их не хватает везде, в деревнях тоже, каждый мясник имеет свою бойню и право забивать скот согласно своим потребностям.Но пастух то не понял, то ли не хотел ответить, ушел, не сказав ни слова, то есть без единого слова, обращенного ко мне, ибо он заговорил к своей собаке, внимательно слушал его, насторожив уши. Я опустился на колени, нет, я этого не мог, я встал и смотрел, как удаляется небольшой караван. Я слышал, как пастух свистит, видел, как он хлопочет возле отары, что без него, наверное, вскочила бы в канал. И это все сквозь пыль, что поблескивали, а вскоре и сквозь дождик, что каждый день возвращает меня к себе и скрывает от меня все остальное, скрывает и меня от меня. Блеяние стишуеться, может, бараны успокоились, а может, отошли чуть дальше, или же я не слышал так отчетливо, как только что, и это удивляло меня, ибо я всегда слышал достаточно хорошо, разве что немного хуже рассвета, а если иногда я несколько часов подряд не слышал ничего, то по причинам, о которых не знал ничего, или же потому, что иногда все окружающее становилось действительно молчаливым, тогда как для праведников все звуки - виту НЕ мовкнуть никогда.