В Липляве треть села на спецпоселение в Сибирь послали, много ребят пропало, две женщины на перекладинах повесились, а Мирон Заречный сына комсомольца просто топором зарубил, потому что тот отрекся от отца в Пролетарской правде. А Миша еще держится, но так страшен, что тяжело смотреть. Анну до полусмерти избил, что и бежать мусила и теперь где бог знает где с ребенком пропадает. Между комсомольцами пошли аресты, говорят, это они хутор Морозов сожгли, душ двадцать унесли уже.
А хуже всего то, что голод давит. Мяса давно нет, а хлеб, говорят, похоронили в землю, кто еще имел, комиссия за комиссией, а у кого найдут - в Сибирь сразу шлют, и разве помогает? Людям уже все нипочем. Вот так просто, как скот - бей не бей, не берет.
Иван все это слушает, слушает и слышит. День и ночь слушает. Кто не придет, то же. Скоро весть разнеслась, что он снова дома, чрезвычайно дивились, мол, и газета не взяла, а такое выписывала. Говорят сам Сталин пустил, и теперь Иван никого не боится, никакого ГПУ, а как ушел принадлежность, дверь ему открывали.
Появился и Миша на третий день и бутылку водки принес. Был весь черный, будто его кто обмазал коломаззю.
- Выпьем, Иван, по рюмке, что ли? Все же, как ни говори - братья.
- Братья то братья, а класса мы видишь разного, - говорил на это Иван и улыбнулся.
- Не насмехается! Ой, не насмехается, Иван. При мне еще и это, - и он мацнув за револьвер.
- А мне теперь все нипочем. Осточертело все это под все черти, пусть его гром ясный лопнет и мира не рад будешь! - Миша сам пил, сам закусывал, всю свою принес. И Иван с ним выпил пару рюмок. Ни доктор, ни мать, ни Марьяна за стол с таким не сядут и Миша сам это знает. Картофель вареный, холодную, нелуплену принес, лупил тут же на столе, умочав в соль и закусывал.
- Ешь, это наш хлеб, - говорил Миша.

- А почему именно ваш? - Спрашивает Иван.
- Наш пролетарский! Такой зародил. А теперь и тот не хочет рожать, черт все замазал, не стало ...
- А как же дядя Никита, - спрашивает Иван.

- Никита, Никита, Миша. Ему что - вытянул ноги - и конец. Гний себе спокойно в сырой землице. А ты тут вот мучайся - на людях гниешь, и конца нет. А Наташа в Сибирь пошла, не девушка, а кобыла - и вытянет, - и Миша махнул рукой.
Никто теперь с Мишей не ведет дружбы. Ни старый, ни малый. Ни тебе добрый день, ни Здравствуйте. А старая Параска Кудирлиха, эта ведьма проклятая, так и проходу не дает:
- Чтобы ты, синуньку коханенький, и ослеп на оба скорее, и чтобы тебя, наш родненький, и смерть обошла, и чтобы червонькы к жаркому твоей за живое вжерлися. И чтобы тебя так резало помалесеньку, как эту святую скотинку вырезало невинную, и чтобы земелька наша честная косточек твоих проклятых не приняла к себе, а чтобы их собаки по полю так волочили, розволочувалы, как ты розволик этих людей по миру широком ...
Без конца и без края вычитывала эта Кудирлиха, а Миша на нее не смотрит даже, боится глаз ее.
- Сибиииром! Сибиииром пугаешь ... Чтобы тебя сибиряло и не умолкали и вдоль, и поперек, урод ты Люциперовий.
Кровь стынет в жилах, как говорили люди. продвижение компании в социальных сетях