Раздел LXXXV ДОБРЫЙ Кузен

Луиза Пойндекстер не замедлила воспользоваться отцовским разрешением. Не прошло и получаса, как Колхаун получил решительный отказ.
Отставной капитан сватался уже третий раз. Правда, первые два раза не так прямо, а больше намеками и недомолвками.
Третий раз должен был быть последним - об этом свидетельствовала Луизина ответ. Это было короткое нет, подкрепленное таким же коротким и красноречивым никогда. Молодая креолка сказала это напрямик, без лишних церемоний и извинений.
ее отказ якобы не удивила Колхауна. Вероятно, именно такого ответа он и ждал. Не обнаружил он и обычного в таких обстоятельствах печали или отчаяния. Лицо его оставалось бесстрастное и даже не побледнело. Он стоял перед двоюродной сестрой, как ягуар, что замер перед прыжком на свою жертву. Глаза его словно говорили: Сейчас ты у меня запоешь другой.
И сказал он вот что:
- Ты серьезно, Лу?
- Да, сэр. Разве похоже, что я говорю в шутку?
- Ты говоришь так, словно не потрудилась подумать.
- О чем?

- 'О многом.
- Скажи мне!

- Ну, во-первых, о том, как я тебя люблю. Она промолчала.
- Я так тебя люблю, - продолжал он, то объясняя, то умоляя, - так люблю, Лу, как еще никого не любил. Это любовь может потушить только моя смерть. Твоя его не потушит. Он замолчал, но ответа не было.
- Ничего рассказывать тебе историю моей любви. Оно родилось в тот же день и того же часа, как я впервые увидел тебя. Не скажу, что я любил тебя все сильнее, нет, больше любить просто невозможно. Не знаю, помнишь ли ты, как я приехал тогда в дом отца твоего, шесть лет назад. Я слез с коня, и ты пригласила меня прогуляться с тобой по саду, пока подадут обед. Ты была тогда совсем девочкой, Лу, но уже такой красавицей, как теперь. Когда ты взяла меня за руку и повела по дорожке под деревьями, ты, конечно, не предполагала, что прикосновение твоих пальчиков пробудил во мне странный трепет, а твоя милая беседа оставила в моем сердце такой глубокий след, что его не могли стереть ни время , ни расстояние, ни даже гулящие жизни.
Луиза слушала его молча, но уже не так равнодушно, как прежде. Да и какую бы женщину не тронули те красноречивые, жаркие и сладкие для женского уха слова! Вот и во взгляде молодой креолки засветилось если не одобрение, то хотя соболезнования. Но она и дальше молчала.
Колхаун продолжал:
- Да, Лу, я говорю правду. Я попробовал все те средства. Шесть лет - вполне достаточное время. От Миссисипи до Мексики - немалое расстояние, а я поехал туда только для того, чтобы забыть тебя. Да и это было бесполезно, и, вернувшись, я вкинувся в кутежи. Новый Орлеан хорошо все то знает ... Я не уверять тебя, будто мое чувство стало еще сильнее оттого, что я пытался его подавить. Нет, я уже говорил, что сильнее просто не может быть. С той минуты, как ты взяла меня за руку и назвала кузеном - да еще и хорошим кузеном, Лу! - От той самой минуты оно горело во мне с одинаковой силой. А по-пригасало, то разве лишь тогда, когда из ревности я так ненавидел тебя, да, так ненавидел, что готов был убить!
- Бог с тобой, капитан Колхаун! Что это за дикие вымыслы? Бессмысленности какое!
- Однако я говорю правду. Порой я так тебя ревновал, что с трудом сдерживал себя. Но чувств своих сдержать не мог, ты это знаешь.

- К сожалению, кузен, я не могу ничего сделать сам. Я никогда не давала тебе повода думать ...
- Я знаю, что ты хочешь сказать, можешь и не доказывать. За тебя доскажу я сам: думать, что я люблю тебя. Вот слова, которые ты хотела сказать. А я и не думал. И не забрасываю тебе, будто ты соблазняла меня. Не ты в этом виновата. Виноват Бог, который наделил тебя такой красотой, или дьявол, который предоставил мне увидеть ее.