Достоевский предсказывал, что русскому народу написано спасти мир. Не пришло это время время? Более елегантнои языка империалиста никто не имеет ...
Такие уважаемые речи - будь они неладны. Они могут человека убить. Василий это понимал и хотелось ему обойти многое, но все дороги ведут в одно место. Все то же и куда бы не вернулся, - все то же. Шпачука и Шеремету спасла хозяйка. Она, как обычно, бурей вошла, и сразу - полная комната вскриков, ахов, стягиваются черные перчатки, взлетает шляпу, бежит туда, бежит сюда, присела возле Василия, взяла его холодными руками за уши.
- Вот тебе! Вот тебе! Плохой! Предательский! Молодая чумой! За то, что отошел! На, на, на! А все-таки люблю его, того Василька-дурака! - И при всех звучно поцеловала его крупными мокрыми губами. Он вспыхивает, как порох. Сразу. - Ах ты, ты! Ну, как тебе там? Лучше, чем у нас. А я вот имею новые фотографии. - Побежала и принесла старый, пузатый в бархате альбом. Присела тесно к нему. - Это все с лета. И это, и это ... А это моя бывшая симпатия. Гусар. Хороший, нет? Еще царский, порядочный ... Ус один чего стоит, ха-ха-ха! А это племянница. Красавица! Как хотите, Василий, посватается вам ее. Девка-козырь, шестнадцать лет. Умм! Только целовать. А это вот в большой шляпе тетя. Тогда еще, видишь, такие носили. Модно было при царе такие шляпы носить. А это уже вот пошел в армию. Под усами тоже, наверное, будет офицером. Имеет шесть клясив гимназии. А это мой Толик. Видите, какой он в курточке коммерческой школы. Герой, нет? Перешел в первую класса. Ах, Вася, Вася! А имеете симпатию?

Василий не успел ответить. Он паление вновь.
- Да! - Отозвался из другой комнаты малороссов бас. - Почему бы ему не иметь симпатии. Да еще какую!
- Ты, Пантелей, молчи. Что ты понимаешь!
- Ну а как же, вцепилася старая дура и гиржить молодым жеребйонком.
- Ах ты Пантелей-дуралей! Как ты смеешь меня обзывать старой? Василек? Я старая? Ну скажите, но по правде? Старая я?

- Нет.
- Скажите, - отзывается опять Пантелей, - не старая, а постарела. Это будет деликатно и правдиво.
- Э! Что там с ним говорить. Ревнует лысый черт. Как по-украински будет черт?

- Черт.
- Нет. Черт. Вот он и есть черт! Но давайте лучше попьемось чаем. Помните, как мы прошлым летом выпили. А где Валя Лискевич? Вот же он Вертыхвист ...
- Назовите его лучше русским чертом - лешим, - сказал Шпачук.

- Да. Конешно. Прокопий прав, - видкликнувся Пастерук.
А потом пили чай, на целый дом говорили, время от времени хозяйка звучно смеялась, и всем было весело. Уже ночью вернулся Василий домой ...

ДАВНО ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БЕЗ КРАЯ ...

По Рождестве время не такой сгущенный. Длинные дни видпружують пространство. Небо распинается краями шире и для души чувствует больше места. Предрождественские вечера имеют свой, насыщенный густыми красками, настроение. Теперь он медленно редеет. Даже глаза открываются шире, видят больше и накал прозрачнее.
Целый воскресный день Василий читает, учится, думает, пишет дневника. Евгений зато гуляет. Он теперь режется с Нуждин в преферанс. Нуждин приходит к Евгению, оба идут на половину старшего сына хозяйки, садятся там с утра и просиживают до сумерек. Маня в то время сидит в соседней комнате и не дышит. С сестрой говорит шепотом, а когда надо смеяться, то выбегает во двор под навес.
Василий имеет очень важный вид. Можно подумать, что это профессор астрономии. Вот он сидит, а перед ним развернута физика.