Василий встал, собрал свои тетради, книги, бумаги, открыл сундук, вложив все в него и тщательно, демонстративно запер на ключ. Этим сказано все, Евгений умолкает, берет свое Лескова, ложится на диван лицом вверх, но глаза его не видят букв. Смотрят и не видят, ищут и не находят ... Василий оделся тепло и вышел. Открылась дверь - дверь закрылась ... С грохотом.

Избирательный номер, за который Шпачук, Гнатюк, Василий агитировали, - 16. Уже через час Василий, груженый цветными бумагами, несет их в село. У него твердо, словно пестиками, шагает Шпачук. Этот последний, - это сам дьявол. Он идет где-то туда за Шумск, к Дедеркалы, под самую границу. Он так же несет сумку бумаги, но Василий и Шпачук, это разные существа. Они идут вместе, но они разные. Это чувствуют оба. Даже разговор между ними не вяжется, и, выйдя за город, один ушел вправо на Людвици, второй влево на Чугали ...
Василий пошел на Чугали, через долину. Серо, аж тошно. Нигде нет такой осени, как на Волыни. Такой серой и такой сочно мокрой. Земля рвется за сапогами, цепляется их, как пес голодный, и грызет, грызет. Небо ложится на все серой, тяжелой глыбой. Ветер вырывает из тела душу.

Василий не раз уже был под этим своим осенним небом, и оно всегда давило его к мокрой земле. Он слышал, что здесь только небо и только земля. И что люди здесь - земля. И вот он несет им правду под номером шестнадцать, ибо где-то там дальше Варшава, сойм, право этих домов и этих людей, и надо все то получить. Ему только семнадцать лет, но он уже знает, что только те его семнадцать лет помогут ему. Ибо все здесь под этим оловянным небом молчат, словно грудь земли, и никто не хочет пойти, взять, сказать, бороться ... О, земля, земля!
Шел, рвал и рвал ее каблуками, цеплялась за его пятками ... Смотрел на розкинуте в беспорядке село и казалось, ицо все здесь в беспорядке. Даже мысль, даже душа. И вот он, - юный пророк, послан сюда найти начало, найти конец, разложить добро па добро, зло на зло. Впихнуть в мозги и души ясность, выгнать оттуда чад, дым, древний мрак.
Между всем этим постоянно стояла одна ясна фигура. Имеет время, чтобы видеть ее до мельчайших подробностей. Да. Нету другого языка. Он уже в ее плену. Нет, недаром и не случайно. Ее стихи, это ее засада ... Это сеть, метко брошенная на гладь его покоя, и он уже чувствует, что конец. О, юноша, приди! .. Звал его шепот. Глаза - большие и синие шли вдогонку. Волшебный беспокойство щекочущее вникал к телу, крови, мозга ... Сердце натягивался, как парус от ветра. Это ты, Василий? Нет, это не ты. Не говори, не говори ...

Молчи, лучше уж молчи. Ступай дальше, иди в глубину твоих горизонтов, раскрывай их, ищи по их завесой твоего назначения. Ищи, ищи! ..

Час, еще час и еще ... Густо и быстро темнеет ... Деревья в овраге вдоль Васьковеччииы шумят и кажется, что там берег моря, бьют волны о гранит и с шумом бегут. Едва заметные серые пятна на сером фоне, широкая долина, склон один, склон второй, где малые огоньки, собачий лай. Тут вот с краю хата Бенеди, который прострилився и казнил левую ногу. И вторая Михалкова, далее Иванова ... Дома и избы.