Молодой Мороз не знал еще тогда пути своего, думал профессором стать, исследователем тайн жизни, ученым человеком, а то иногда пописывал, на то меньше обращалось внимания, был слишком трезвого ума человек, сердце имел в твердом месте, прочной был нрава, как и все, наконец, Морозы.

Поэтому и пошел в Харьков и ни на какую погоду не считался, не думал о революции, не хотел в нее верить, считал ее обычной прихотью своеобразных людей, пошумят, пошумят да и утихомиряться. Но кое в чем ошибся, не нашел там, что искал, никакие университеты при таких случай не живут, обивал тротуары улиц, хотел было вернуться на хутор, и гордость не позволила. Все искал своего Виноградова, очень хотел с ним познакомиться, достал его адрес на Пушкинской улице и колебался зайти. Слишком большим казался ему тот профессор ... И лестница там широкие, под мрамор, и фонари бронзовые и ковры вдоль выстелены.
Но однажды решился. Вышел на лестницу и остановился перед дверью с медным кольцом в пасти львиной головы. В. В. Виноградов. Протяни только руку. И он протянул. Стоял несколько минут стоял и слушал. Никакого отклика, видимо не действовал звонок. Но тут дверь отворилась, и на пороге появилась девочка лет пятнадцати в белом беретике с синими глазами. Андрей спросил, дома профессор.
- Нет, - сказала девочка. - Папы нет дома. - Вышла на лестницу и пошла вниз, натягивая по дороге перчатки. Андрей пошел за ней ...

Две недели прошло. Харьков начал сворачиваться под давлением зимы, как сворачивается забытый лист на ветке дерева. Тревожные слухи пошли по улицам, мол, возвращаются красные. Андрей вспомнил теплый хутор, Ольгу и нечто иное. Всем обещал много и часто писать. Он зашел в дом почты, а там в карты играют и пулеметы Максима строкой расставлены. Впоследствии слухи обернулись в действительность. Неизвестно откуда и как-то утром на улицах появились заялозени люди с красными звездами на ковтунястих папахах. Это произошло в конце декабря, стояли хорошие морозы и мело снегом.Улицы внезапно опустели, там то там захлопали красные полотнища, на заборах, на тумбах, на стенах появились плакат, в зале Дворянского собрания шли митинг, а в Институте благородных девиц расстреливали людей.
Андрею стало исключительно трудно, за хутор нет и понятия, Красное знамя писало, что наши победные армии гураганом гонят золотопогонну сволочь. Двадцать пятого декабря армия Буденного форсировала Днепр в районе Канева. Андрей представлял, какое Рождество выпало на долю его хутора, хотя и самому ему не с маком. На чердаке где он жил, вода никогда не розмерзала, он забыл даже умываться, неделями не видел бритвы, ложился в постель, как был в параде и выглядел настоящим студентом.
И главное, в городе-то чудодейственно исчезало все съестное. Вот еще вчера в пекарне Степана Яковлевича Ковалева, что на углу Малого переулке, хлеб пекли, а сегодня двери заперты и окна какими скоблят забиты. Нету городскому снабжения, говорили знатоки, на селе, мол, все есть, а вот город страдает. К красным столовок еще что-то там подбросют, а ты обыватель свищи ... Времена, времена!

Например, люди на субботниках снег отгибают, и там то там, ранними-утрам и лежит человек.
- Голод не свой брат, - говорил один мудрый Андреев сосед, мещанин задрал на имя, что любил философию. В другое, кажется, также забрали в институт благородных девиц, и там где он остался, - говорили шлепнули.
- И было бы за что, - твердила Андреева хозяйка, что страх не любит лжи.
- Ну, скажите сами, господин студент. Ну, пусть я глупая женщина! Что дороже: фунт соли или жизнь человеческая? - Андрей ничего не мог ответить, он действительно не знает, у них как раз не было ни щепотки соли, а жизнь без того также совсем пресное.
Виноградова Андрей также не отрекся. Имел еще в своей корзине, где очень далеко от мышей и зрения завистливого, немного муки пшеничной и немного сала свиного; на всякий случай спрятал.