- Баба! - Прохарчав Миша, неохотно поднялся на свои кривые, в хромовых сапогах, ноги и розкарякувато, полусогнуты, словно он только что слез с седла, поплелся к двери. Через минуту он снова появился с большим, старым, обшкрябаним граммофоном, подошел к столу, стер ладонью лужу молока, поставил граммофона и быстро его накручивал. С широкой, заржавели трубы захарчало: Ревет и стонет Днепр широкий. А Миша стоял розкарячившись, руки в карманах брюк, окурок в левом углу рта, на лице конечно, сияющая, вплоть прозрачная, гордость. Не вынимая окурка, он второй углом рта выдувал дым и пышно, красочно поглядывал на Ивана.
Но тот ... Все сидит и ведь ничего не видит. Миша вдруг сплюнул пустым углом рта и снова направился к открытой двери. Некоторое время там медлил. Старческий, стертый граммофон, знай, выводил: И бледный месяц на ту пору из-за тучи где-где выглядывал. Будто лодка в синем море, то выныривал, то утопал. Голос его заметно ослабевал, заикался и, казалось, вот-вот сорвется. И вдруг врезался Миша, в руке бутылка, грянул ею об стол, бросился к граммофона и, словно спасая утопленника, начал быстро и страстно его накручивать. Ревет и стонет полилось с новой силой, а Миша торжествующе воскликнул:
- Эх, и люблю! - И пустил дым в трубу.
- Где ты взял его? - Спросил неожиданно и равнодушно Иван.

- Из армии! Под Луцком! В памещика! - Выкрикивал, будто он на мельнице, и за шумом колес его не услышат как следует. А когда опять дошло до бледного месяца, вошла Анна с сковородки жареной картошки и поставила ее среди стола, рядом граммофона, на подстеленную кучей тряпку. Сковорода шипела, дымила. Анна положила две ложки - заржавленный железную перед Иваном и деревянную, обглоданную военную, перед Мишей. Делала все совсем молчаливо и, сделав, вышла.
- Присаджуйсь, Иван, - Миша злагиднило, достал из шуфляды два граненый, мутные рюмки и с бульканьем наполнил их. - Пей! - Брякнул он, а свою уже держал в твердом кулаке.
Иван, видно, хотел сказать, но слова не выходили из горла.Из него только вырвалось:
- Да! Песня песней, но мне идти надо.
- Куда ты пойдешь? - Прохарчав сердито Мишка и стукнул рюмкой по столу.
- Да куда надо, - говорит Иван.
- Пей! - И протянул Ивану рюмку. Иван полез, и глаза их встретились. Миша захлопал веками, схватил рюмку и вылил ее в рот, словно в ведро. Иван выпил лишь до половины. Миша поставил твердо свою рюмку, громко крякнул, потер кулаком под носом, взял ложку и, стоя, завернул со сковороды картошку. Стоял урозкаряч, крепко, словно на плавающей льдине, пьянел быстро ... Иван вращался в его глазах, словно в колесе, вместе со своей табуреткой, кепкой и вылиняли пиджаком.
- Иван, - сказал Миша мягче и неожиданно, будто его подкошенные, сел на стул. - Ты, Иван, говорю тебе ... Не делай со мною шуток ... Шутки со мною ... Как бы тебе сказать? Короткие. Я мужчина, сам здоров знаешь - государствен. Приговаривают - наполняет, государство есть государство, а наше савецке так же по себе, и с ним, братец ... А как-то тебе не по нутру - не наша вина. Сам знаешь ...

- А я тебе, Миша, что?
- Э! Говори! Я тебя знаю.
- Почему бы нам не разобраться. Твоя мать и моя мать были, кажется, сестрами.
Миша скривил губы и подвел кверху свою смушковую шапку. Она, видно, никогда не оставляла его головы, правая его рука протянулась на столе ...
- Но ты не моего класса, - вырвалось у Миши, и он снова поднялся.