Ржать Дерикит мог так здорово, что даже татары не могли догадаться, что то ржет не конь, а человек. Даже на тихое его ржание отзывались жеребцы, которые паслись в миле от Дерикот ...

Сейчас было тихо. Не отозвался ни один конь ...
Дерикит еще немного подождал, еще раз поиржав ... Потом определился по звездам, встал и пошел на северо-восток. К Сечи идти далеко, ой, как далеко! Но надо сделать, что бы там не было ...
И он шел, шатаясь от боли, от усталости, от голода и от безнадеги.
Шатался, но шел, потому что больше идти было некому ...
Если бы он знал, что казаки из Сечи должны вот-вот выступить в поход на Крым, то он пошел бы им наперерез, может, выиграл юга, и ребята нашли бы его дорогой на Ор-Капу ...

Но он не знал того. И казаки еще этого не знали ...
Глава восьмая, повествующий о миссии Османа и Рефик и о том, как неожиданно она увенчалась успехом
Шагин свояки Осман и Рефик сидели перед гетманом Михаилом Дорошенко.
Осман был маленьким, круглолицый, раскосым. Рефик был тоже маленьким, но лицом и телом хоровитий, худ. Щеки были желтые, глаза - словно засыпанные пеплом. Недавняя поражение за Дунаем, а затем бегство от Кантемира, подбор на Запорожье - все это отразилось на Рефик тяжело. У него болел шлзьнок, то там грызло ему, будто он проглотил крысы и тот пытается выкарабкаться, прогрызть все заграждения и выскочить на волю. От того, что Рефик прислушался к своей боли, он казался глубоко задумчивым и умным. И наконец он и не был глупым - был бы глупым, не сумел бы спихнуть на голову самого Шагина-Герая свою младшую сестру. Красавица - это так, но ведь красавиц в Крыму - как цвета! Недаром же о крымских татар во всем мире говорят, что это едва ли не самые красивые люди из всех тюрков ...

Осман смотрел на казацкого предводителя хитро, его глаза, словно намазанные жиром, бегали туда-сюда, они все видели, но их взгляда никак было поймать, этот взгляд випорскував с рук, как рыба. Рефик не спускал с гетмана глаз, но их взгляд был какой отсутствует, самозаглибле-ний.
Голос у Дорошенко был вполне соответствующий его росту и телосложению. Он говорил трудно, слова клал пудовые, и голос был - как из глубины самого глубокого колодца.
- Нам известно, господа послы любимого нами Шагина-Герая, в каком положении вы все оказались, - не-поспешно говорил он.
Толкователь (а в его роли выступал Яремко Ципурина) так же непоспишливо, но звонким юношеским голосом переводил на татарский язык слова гетмана.
Господин Михаил задумался на минуту. Брови сошлись на переносице, словно странная птица вот-вот должна взлететь ввысь, но в последний момент передумала.

- Очень тяжелое положение у вас, господа ... Наш большой и искренний друг Шагин-Гирей, если говорить языком военных людей, разгромленный в ноги. Полутысячи всадников при нем - это не сила ... Правда, лет где-вот за шестьдесят назад в армии молдавского господаря Иона Водэ февраля служило тысяча двести казаков под командованием полковника Свирговским. Храбрый Йон сказал, что двенадцать сотен казаков воевало, как двенадцать тысяч храбрых воинов ... Возможно, что пятьсот джигитов нашего большого друга Шагина-Герая способны воевать, как пять тысяч ...
Осман с готовностью закивал головой, а Рефик сидел съежившись - он понимал язык урусов и ждал, что Дорошенко скажет: Я пока не видел, чтобы пятьсот охранников-мухафизларив бились, как пять тысяч левов, - я видел, что они бежали, как пятьдесят тысяч сайгаков! Как тогда реагировать? Встать, сказать, что это оскорбление? .. Но Шагин сказал: Терпите все обиды, но казаков на помощь приведите! Иначе вам головы вырубите уже не я, а мой злейший враг - гнусный Кантемир! И Рефик готов склонить свою пока живу голову перед любой обидой, которая взлетит из уст Дорошенко.
Но обида из уст гетмана не взлетела, она словно застряла где-то в его пышных черных усах, она только змигнула искоркой в его карих глазах.