Они для него отвратительные, терпкие, грубые, неприличные. Как можно, прошу вас, говорить таким языком? И что за язык? И кто ее выдумал? Ну, пусть бы еще мужики на селе, сидухы на базаре, батраки или старцы ... А то ведь в гимназии, на лекции французского или физики, или истории святой православной церкви! Молиться Богу, к самому Богу и такими словами: Благодарим Тебя, Создатели, что ты сподобил нас милость, и мы прослушали обучения. И что это за молитва? о.Николай имел уже поседевшие волосы. Не заставляйте его на старости лет осквернять свои уста языком, которому место в хлеву, а не в школе.
Но совсем иначе думают все эти лоботрясы. Они и слышать не хотят иначе, чем по-ихнему. Они ему противоречат, протестуют, требуют, встают все, как один, идут к директору, требуют. До класса приходит сам директор ... Так и так вот тут происходит. Что вы можете, о.Николай, на это сказать? Ничего. Совсем ничего, только прошу не заставлять меня говорить на том языке ...

- Но это украинская гимназия.
- Ничего не значит. Украинский не украинская, а извините ... Молиться мы уже будем настоящим руским языком, каким молились все наши предки тысячу и больше годов.

Все смеются, но о. Николаеве совсем не до смеха. Он сидит весь красный за столом один, словно маяк среди бушующего моря и никакие бури не сдвинут его с его положения. Тогда придется вам оставить школу, заявляют ему. Хорошо. Я оставлю. Он твердый. Его седые пряди волос вылезают на лоб. Его нос краснеет. Его глаза налиты слезами. Упрямый. Очень
упрямый о.Николай в своей вере, в своей службе единому Господу Богу небесному и царю православному земному. Эти два понятия разводные для него вяжутся и никакие силы, ни земные, ни небесные не могут этого изменить.
Ну, но все же надо учиться. Со временем обе стороны в чем уступают. Гимназия пока нет другого духовника ... И так несколько недель не было обучение религии. О. Николай приходит, садится, утирает цветной платком очки, насаждает их на нос, берет в руки журнал, долго в него смотрит и вот только собирается кого вызывать, как с задней скамьи вводится во весь рост Валя Лискевич.
- Атец Николай! - Обращается он к нему настоящим языком.

О. Николай отрывает очки от журнала, поднимает высоко голову, ничего, разумеется, не видит и бросает в пространство:
- А что там?
- Да вот гаварят, будто бы первым коммунистом бил сам Иисус Христос, - важно зазначуе Лискевич.
- Гаварят, гаварят! .. Кто гаварит? Разве таковые имеются дурак, как ты! Садись! - Возмущенно, хрипло восклицает о. Николай.

- Пажалуйста не ругайтесь! Я говори серьезно! Садись, садись, не то заявлю директору ... Вместо учитесь ... Тьфу, прасти Господе! А что там у нас было?
- Андрей Первозванный, - подсказывает ему кто старое задача, которую уже толкут несколько лекций. О. Николай ничего не помнит, в журнал не заглядывает, верит на слово ...
- Да, вот ... Андрей Первозваний. Харашо! Кто там что-нибуть а нем раскажет ... А мы уже, кажеться, в нем гаварили? Нет? Ну, хорошо, харашо! Вот например ... - Смотрит куцозоро в журнал. - Кажеться, ещо НЕ атвечал Ка-га-нович ... - Короткий перерыв. Все молчат. - Ну! Каганович! НЕ слишиш?
- Это еврей, - подсказывает ему ученица, сидящий в первой скамье.
- Ах! Еврей! Паче же вы малчите? Ну, тагда вазьмьом ... Вазьмьом ... Дааа! Ну, вот ...
- Отец Николай! - Падает неожиданно новый вопрос. Это уже Стасюк.