- Ах, как жаль, что вы оставили наш театр. Пустота без вас! - Ольга приятно смеялась, иногда подходила к Андрею, то его спрашивала, заговаривала к каждому из гостей, поговорила с Ириной, и спросила, кто ей делал платье, Ольга назвала частную портниху, Ирина обещала тоже очень к ней обратиться.
А время шло, была глубокая ночь, время расходиться. Все отчетливо, искренне и полно удовлетворены. Кажется спал кусок нош, - как выразился Савенко. При уходе Бич просил Андрея зайти к нему. Он теперь живет также в этом этаже и также семейной жизнью.

Свежая Эта дикая, степная, скитская весна, ветры порывисты значили ее путь, снег настоятельно зганявся с поверхности земли, реки обещали бурно разлиться.

Андрей усердно готовится к Москве, еще там не бывал, изучал ее историю, хотел знать о ней издалека и вблизи.
Андрей едет не сам, ему удел спутника - худенького, смуглого, костлявого Татарчука с фамилией Паламарчук. Зачем ему этот Паламарчук, ему не сказали, а он не спрашивал. Четырнадцатого апреля в шесть вечера уезжают. Прямой экспресс Москва-Харьков, отдельный передел, ужин в буфете, Паламарчук все заказывает, всего бдит. В переделе водка, ветчина. Выпили по рюмке и закусили.
Ночь длинная, дорога дальняя. Паламарчук человек бывалый, родом с Подолья, и почему говор. Был на всех фронтах, сражался за власть Советов, побывал где-то там по Европам, и в Париже, и в Берлине, и в Праге ... Впоследствии еще выпили. Паламарчук признался, что в Праге у него брат родной, как он говорил имьеется, с Петлюрой, мол, сражався с таким бандитом, может слышали, Шепелем, гулял по нашему Подолии. Шепеля мы то цапнулы, а братик дал скачка и оказался в Праге ...
И оказалось, что тот Паламарчук многое знал из недавней старины. Бывал, бывал. Знал и Водяного, и ... сестру Морозов Таню. Так, а как же. Поэтому и Марусю, известную бандитка, он ликвидировал - прекрасная, говорю вам, была кобылица, ребята наши в порядке с ней погуляли, а потом, как велит обычай, пустили в расход, в штаб Духонина.
Андрею такие воспоминания не очень по нутру, он не понимает, почему это он именно теперь должен их услышать, но настроение его, да еще под третьей рюмкой, такой исключительный, что в его глазах целый земной шар спокойно умещается, и ему теперь ничего не кажется страшным. Смотрите на Паламарчука взглядом иронии, смешанной с высокой любезностью и великопанского снисходительностью.
- А сестричка ваша, позвольте спросить, также в Праге? - Спросил он Андрея.

- В Праге, - говорит Андрей и смотрит на край стакана с водкой, стоящая перед Паламарчуком.
- Мой, говорю, братик так же писал матери, мол, учится в техникуме, землемером собирается быть, кто знает, он каналья способный. Писал ему - вернись, прощено, а он ответил: вернусь, но тогда, когда смогу кого на первой ветке повесить - такие вот завелись у нас любязности, а я ему ответил: найдем и без ветки, в Праге, в Пекине, у черта , на дне океана. От того времени сотрудництво наше розторгнулось.
- А когда вы были в Праге, - спросил Андрей, попивая из стакана.

- Два года назад.
- Не виделись с ним? С братом?
- А как же! В отеле Сфинкс. Играл там в преферанс, а я сидел вот перед ним лишь во втором углу.
- И не терпелось заговорить?

- Даже очень. Сказать по правде - люблю ту бестию, капля в каплю подобен мне - страх любили и вот однажды дороги разошлись. И не знаю, почему. Воздух? Эпоха? Небесные плянеты? Вы вот, так сказать, кудесник душ, слов, языка, судьбы: скажите! - И он стукнул кулаком по столику. - Не раз спрашиваю себя: почему так? А судьба, как кукиш, молчит проклята и хоть бы полслова на ухо шепнула. И то должен сказать: мы с ним ... близнецы.