В моей голове есть много окон, я уверен в этом, но, возможно, это всегда то же, по-разному открытое на ходу мира. Дом не шевелился - вот что, наверное, я хочу сказать, говоря о разных номера. Сад и дом были неподвижны благодаря неизвестно каком механизме компенсации, а я, когда был спокоен, - собственно, в этом основном и состояла моя работа там, - тоже был неподвижен, а если и передвигался, то крайне медленно, словно, как можно сказать , воспользовавшись школярским жаргоном, в клетке за пределами времени, и понятно, и за пределами пространства. Ведь бытие вне времени, не выходя за пределы пространства, суждено расторопнее меня, я ведь не ловкий, а скорее глупый. Но я могу полностью ошибаться. И разные окна, которые открываются в моей голове, когда я склоняюсь над тем периодом, существовали, наверное, действительно и существуют ведь и до сих пор, хотя я уже не там, то есть не смотрю в них, не открываю их и не закрываю, или, забившись в глубину комнаты, не удивляюсь предметам, которые появляются у них. Но я ничуть не виню себя за этот эпизод в конце концов смехотворно короткий и такой ненасыщенный содержанием. Ведь я не помогал ни в доме, ни в саду и ничего не знал о работе, которая не утихала там день и ночь, ее звуки доносились до меня, звуки глухие и выразительные, кроме того, часто еще и шум воздуха, который с силой перемешивают, по крайней мере так казалось мне, хотя, возможно, то просто гуготило где пламя. Я предпочитал садовые, а не домовые, если судить по долгих часов, проведенных там, я проводил в нем большую часть дня и ночи, безразлично, погода или ненастье. Там усякчас суетились люди, выполняя уже не знать какую работу. Ведь, как можно было заметить, сад оставался тем же, день в день, когда не считать небольшие изменения вследствие обычного цикла рождения, жизни и смерти. Среди всех тех людей я бродил, как увядший лист, или ложился на земле, и тогда они осторожно переступали через меня, словно я был клумбой с бесценными цветами. Бесспорно, именно с целью не дать садовые изменить свой внешний вид они так усердно хлопотали в нем.Мой велосипед снова исчез. Иногда у меня появлялось желание искать его, чтобы увидеть снова и достоверно оценить, каково его состояние, или чтобы поездить немного по аллеям и тропинкам, которые объединяли различные части сада. Но, вместо попытаться удовлетворить это желание, я только наблюдал его, если можно так выразиться, наблюдал, пока оно засыхали и наконец исчезало, как известная шагреневая кожа, однако гораздо быстрее. Ведь, кажется, есть два способа вести перед лицом желаний - активный и созерцательный, и, хотя оба дают одинаковый результат, мои предпочтения склоняются ко второму, это, зависит, конечно, от удачи. Сад был огорожен высокой стеной, верхушка которого ижачилися кусками стекла, походя на плавник. Но, дело, несомненно, совершенно неожиданная, Стена города имеет калитку с просветами, что давала возможность свободно выйти на улицу, потому что ее, я был почти уверен, не запирали на замок, чтобы можно было открывать и закрывать ее без малейших затруднений множество раз, и то как днем, так и ночью, чтобы, кроме меня, еще и другие люди могли заходить и выходить. Я высунул нос наружу и поспешно вернулся. Еще несколько замечаний. Я никогда не видел женщин в том месте, и под тем местом я позумию не только сад, как бесспорно должен понимать, а и дом, только мужчин, за исключением, вещь очевидная, Лус. То, что я видел и чего не видел, конечно, не имело большого значения, но я все же сообщаю об этом. Лус я видел очень редко, она вообще не показывалась мне на глаза видимо, из скромности, боясь напугать меня. Впрочем, думаю, она часто шпионила за мной, прячась за кустами, портьерами или ковром на задней стене одной комнаты на втором этаже, пользуясь, видимо, биноклем.