Он вытащил из ножен на поясе охотничий нож, срезал тот молоденький дубок и, обцюкавшы ветки, сделал из него солидной костыль с Рассоха на конце. Тогда поднялся на ноги, пристроил Рассоха подмышку и направился вперед.
Он знал, как важно неуклонно держаться взятого направления, и, с самого начала двинувшись на юго-восток, продвигался туда и дальше.
Это было нелегко. По компас ему правило только солнце, которое в южных широтах Техаса в это время года стоит полдень почти в зените, и именно этой точки оно уже достигло. К тому же он пробирался сквозь заросли и должен ежеминутно збочуваты, ища какой прогалинкы. Немного подсказывал ему дорогу едва заметный уклон местности, потому ручей, скорее всего, должен быть раза в низинци.
Так понемногу, короткими переходами, то и дело ненадолго останавливаясь передохнуть, он преодолел около мили, как вдруг наткнулся на тропинку, протоптанную в чаще дикими животными. Она была едва заметна, но тянулась прямо и, судя по всему, вела к водопою - ручья, озера или источники.
Для него не имело значения, что будет, - лишь бы вода, - и, уже не считаясь ни на солнце, ни на склон местности, он отправился той тропинке, опираясь на свой костыль, а когда слишком уставал от него, то и ползком , как прежде.
И радостное предчувствие, охватившее его, когда он вышел на звериную тропу, длилось недолго. Она не привела его некуда, урвавшись на прогалине, со всех сторон окруженной непроходимой чащей. С горьким разочарованием бедняга понял, что тропинка вела не к пробелы, а от нее. Он пошел не в ту сторону!
Как было обидно, но пришлось повернуть назад. Остаться на той глухой прогалине означало бы обречь себя на верную смерть.
Он снова заковылял по тропинке и вскоре миновал то место, где наткнулся на нее. Только нестерпимая жажда заставляла его через силу тянуться вперед. А она становилась ежесекундно невыносимее.

Он пробирался между деревьями - преимущественно это были акации, перемежающиеся кое кактусами и агавами.Они почти не защищали от полуденного солнца, пронизывало своим отвесным лучом их ажурное листья и ад как огнем. Лесной скиталец истекал потом, но это еще больше усиливало жажду, и в конце она стала адской мукой.
Вокруг него, только рукой достигнуть, свисали с ветвей лоснящиеся стручки акации Мескита, полные медового сока. Да и если бы надрезать первый попавшийся кактус или агаву, сок так и брызнул бы. Но сок плодов акации слишком сладкий, а у кактусов и агав - ядовито-горький, и ни тот, ни другой его не приманивал. Он знал, что не утолит ними жажды, а наоборот - только разбередит ее еще сильнее. Потому и не срывал сочных стручков и равнодушно поминал кактусы и агавы.
В дополнение ко всем его мучений бедняга чувствовал, что искалеченная нога совсем изменяет ему. Она так отекла, что страх было взглянуть. Каждый шаг причинял ему мучительную боль. Пусть бы он и вправду шел к тому ожидаемого ручья, и станет ли ему силы добраться туда? А не станет, то не будет и никакой надежды на спасение. Ему останется только лечь среди чащи и умереть!

Скорой смерти он не ожидал. Как болели забита о дерево голова и поврежденное колено, сами собой они не могли вызвать рокового конца. Бояться надо было другого: смерти от жажды - ужасного конца, который только можно себе представить.
Мысль о такой конец снова толкнула его вперед. И, как ни тяжело давался ему каждый шаг, хотя боль пронзала все его тело, он упорно продвигался дальше.
А между тем черные грифы все равно парили в воздухе, неотступно подвигаясь туда, куда ковыляла или ползла изнеможении человек. Они летели за ней уже больше мили, однако ни один птица не отбился от группы - наоборот, их даже стало больше, потому, услышав добычу, к стае приставали все новые хищники. И хотя человек был еще жив и двигалась, они видели, что силы ее тают. Инстинкт - или, вернее, опыт - подсказывал грифам, что скоро она станет их добычей.