Он очень не хотел бросать тень подозрения на молодого ирландца, с которым ему всегда приятно было встречаться в делах, однако чувство долга перевесило, и хотя сам майор не предполагал, что мустангер мог совершить такое преступление, - или, лучше сказать, не считал это за вероятное, - однако должен признать, что некоторые улики свидетельствуют против него.
И для плантатора и его друзей это была уже не подозрение, а полная уверенность. Теперь, когда стало очевидно, что индейцы к преступлению непричастны, убийцей напрямик объявили Мориса Джеральда.
В том, что совершено убийство, никто не сомневался. Рассказ Обердоффера давала начало той ужасающей истории; возвращение коня Генри Пойндекстера без всадника и с окровавленным седлом завершало ее. А то, чего в ней не хватало, было очень легко дополнен - отчасти выводами следопыта, отчасти догадками и домыслами.
Никто не потрудился хотя бы более или менее достоверно определить мотив преступления. Все обратили на ссору Мориса Джеральда с Кассием Колхаун: мол, свою враждебность к отставного капитана мустангер перенес и на семью Пойндекстер.
В этом рассуждении не было и капли здравого смысла, но люди, преследующие предполагаемого убийцу, большей частью не рассуждают о мотивах преступления - они думают только о мести.
С таким вот настроением они и разъехались, условившись встретиться на следующее утро, чтобы снова отправиться по следам тех двух и искать, пока найдут одного или обоих, живых или мертвых.
Те, что вызвались помогать Спенглер, остались там, где майор выбрал место для лагеря.
их было всего человек десять. Решили, что большего отряда оставлять не стоит. Команчей в тех местах теперь уже ждать не приходилось, да и других опасностей, которые нуждались бы значительных сил, также не предусматривалось. А на то, ради чего их оставляли, вполне хватило бы и двух-трех человек.

Однако осталось человек девять-десять - кто из любопытства, а кто и просто для группы. Это были преимущественно молодые плантаторы, и хотя старшим их небольшого отряда считали Колхауна, но все молча понимали, что в действительности они будут подлежать Спенглер, на котором лежали обязанности проводника.
Когда главный отряд уехал, эти десятеро не легли спать, а собравшиеся вокруг костра, уже полыхало на лужайке между кустов. Ужин они имели хорошую - вдоволь и еды, и питья, - ибо те, которые возвращались в форт, позалишалы им свои припасы и начаты фляги. На такой небольшой группе всего того питья хватило бы на целую ночь, даже если бы пить без передышки.
Но, несмотря ни на такое изобилие, ни в веселый треск огня, настоящей радости вокруг костра не ощущалось. Всех словно сковали злые чары, потьмарившы для них ту радость, с которой вряд ли сравнится то другое в целом мире.
Вы можете себе восхвалять тихие радости семейного очага. Порой я и сам, бывало, тосковал по ним среди широкой прерии. Но теперь, возвращаясь мыслью назад и спокойно сравнивая то и другое, я не могу не воскликнуть: Дайте мне ночной лагерь в прерии, и яркое костер, и тесная группа моих товарищей-охотников, дайте мне еще хоть раз посидеть с ними у огня - и я с радостью отдам вам все свои приобретенные состояния и всю добытую бесплодную славу, а еще Радиш - все то хлопоты и труд, которые все еще нужны, чтобы хранить их!
Мрачное настроение сидящих вокруг костра, объяснить было нетрудно: в них никак не шло из головы вон зловещее зрелище, и смутный страх, вызванный им, глубоко засел в их душах. Как они пытались объяснить ту проявления - даже обратить ее в шутку, - однако не могли избавиться от гнетущего чувства, и ни догадка их не устраивал.
Общее настроение разделяли и их проводник Спенглер, и признанный за вожака Колхаун. Даже больше - Колхаун, казалось, страдал как никто другой.