Шпачук в то время уже неистовствует между членами Просвещения, неистовствует, как буря, заклинает их всеми известными заклятиями своей религии. Он очень хочет потянуть ее за собой, сбросить ненавистную управу, выбрать для него приятную, свою, действительно работоспособную. Он шарпаеться как угорелый. Его выбрасывают, он сопротивляется, он грозит кулаками ... А Василий в то самое время сидит в президиуме и искренне удивляется: чего, собственно, хочет Шпачук. Чем Кравчук, за которого распинается Шпачук, более пролетарский, чем прежний деловой секретарь Крук. И тот, и тамтой из одного гнезда, из одного теста, с одной плоти и из одной крови. Только что Крук больший роста и на ум. Вот и все. Василий смотрит и спокойно улыбается. Он еще не понял и не осознал, что и здесь идет борьба, но она кажется ему глупой. Вам нужен покой, развлечение и искания выхода из положения, а нам борьба и смерть! - Сказал Шпачук после того, как Василий выразил свои мысли. Это очень героически, подумал Василий, но зачем смерть? Зачем смерть? Смерть не пройдет и так никого. Нечего бояться. А борьба, то это хорошо, но разве можно бороться со стеной, то есть бить в него головой с намерением разбить? - Это мещанские рассуждения, - говорил Шпачук, и он прав, потому что понимает Василий в таких делах. По делам природы, психики, духовного наставления.

Встречи с товарищами. Это преимущественно вечера при лампа в Приходы. Шеремета, Прихода, Козенко. Триюмвират. Мозг гимназии. Самый высокий ареопаг. Лампа горит, по углам залегает мрак, тени трех четко вырисовываются по стенам. Голоса страстно шумят. То тот, то другой, а между ними все чаще и чаще слышать голос Василия. Прихода не всегда теперь говорит Козенко. Василий из роли слушателя переходит на роль проповедника миттьових принципов. Козенко все еще шарпаеться между двумя мешками овса, словно нерешительный осел. Раз он здесь, раз там. Раз он с приходом и Шеремет, раз со Шпачуком. Ну, пусть бы так и было, черт возьми. Но у него раздвоенная мысль. Он разбивается морально.Василий однажды ему сказал: Ты, Козенко, как блоха на привязи. То сюда, то туда. Выбери уже то, к черту ясного! .

По этому поводу между Василием и Козенко состоялась длинная беседа. Это произошло где-то перед масленицей. Василий возвращался из Козенко от Приходы. Пришли к улице Костельной.
- Не провел бы меня дальше? - Говорит Козенко.

Василий не имеет к нему больших сантиментов. В нем все еще тлеет искра образы всего, что он получил от Козенко. Издевки, насмешки, неприятности. Дело с дневником ... Но сегодня Василий слышится на голову выше тех мелочей. Более того: ему хочется совершенно сознательно переступить те дела. Пусть Козенко думает, как думает, но Василий не будет занечищуваты свое сердце и свою душу ржавчиной мелочных упоминаний о чьей слабости. Пусть думает, что он глуп или слаб, или неумеха. Василий пробивает и ломает фальшивую гордость, делает шаг вперед. Без единого слова проводит дальше Козенко, будто ничего между ними не было. Доходят до поворота Зеленой улицы. Вот колодец с большим колесом. Василий не останавливается. Идут дальше, доходят до наклонной калитки, входят в дом. Козенко не верится, что это Василий. Он так старательно обходил его проживания. Вошли в комнату. Темнота и крепкие запахи кожухов. Воздух сжатый, тяжелое. Козенко светит свою сальную свечу. - И в мои замечательные произведения сальную вгорнулы свечу, - цитирует при том Самойленко.