Давить на то клаксон было для меня настоящей отрадой, почти наслаждением. Я скажу даже больше: если бы я должен был составить список вещей, которые не очень надоели мне течение моего бесконечного существования, клаксон занимал бы в нем почетное место. А когда мне придется расстаться с моим велосипедом, я сниму с него клаксон и хранить у себя. Мне кажется, он всегда где со мной, и если я не пользуюсь им, то только потому, что он онемел. Даже автомобилисты сегодня уже не имеют клаксонов, как я понимаю их, или же имеют крайне редко. Когда я вдруг увижу его на улице в припаркованном автомобиле с опущенным стеклом, я часто останавливаюсь и нажимаю. Все это уступ надо переписать в давньоминулому времени. Говорить о велосипедах и клаксоны - какой отдых. К сожалению, речь не об этом, а о той, что родила меня, через дыру в своем заду, если я хорошо помню. Первое знакомство с дерьмом. Итак, добавлю только, что где через каждые сто метров я останавливался, чтобы не только ноги отдохнули, а и я отдохнул от них. Я, собственно, не слезал с седла, а сидел верхом на велосипеде, поставив обе ноги на землю, положив руки на руль, а голову - на руки, и ждал, пока буду чувствовать себя лучше. Прежде чем покинуть те чарующие края, словно застывшие между горой и морем, спрятанные от некоторых ветров и открыты всему, что дает юг этом проклятом краю, запахам и теплым видпарам, я бы хотел, чтобы замолчали страшные крики пеночка, бегающих ночью среди полей, в степях, когда ночь такая кроткая, выдавая сухие, пронзительные, словно треск тарахкальця, звуки. Кроме того, это дает мне возможность узнать, когда началась моя нереальная путешествие, предпоследняя бледная форма среди других блидавих форм, поэтому я и заявляю, без дальнейших церемоний, она началась второго или третьей недели июня, так сказать, самой тяжелой момента, когда на территории, названной нашим полушарием, неистовство солнца достигает максимума и арктическая ясность озаряет полночь землю. Именно тогда и можно слышать пеночка. Мать смотрела на меня с радостью, то есть с радостью принимала меня, потому что уже давно ничего не видела.Я попробую спокойно разговаривать с ней. Мы, она и я, такие старые и она родила меня такой молодой, что мы теперь словно пара древних, лишенных пола приятелей, а не родственников, у нас одинаковые воспоминания, одинаковая злоба, одинаковые ожидания. Она никогда не называла меня сыном, а впрочем, я этого не терпел, а называла, неизвестно почему, Даном, мое имя не Дан. Пожалуй, это имя моего отца, да, она наверное, считает меня за моего отца. Данное, ты помнишь день, когда я спасла ласточку? Данное, ты помнишь день, когда ты закопал перстень? Именно так она и разговаривала со мной. Я помнил, помнил, т.е. более или менее знал, о чем она говорила, даже если не всегда принимал личное участие в событиях, о которых она упоминала, это не имело значения. Ну, а я называл ее Маг, когда бывал вынужден назвать ее как-нибудь. Я называл ее Маг, потому что считал, даже не знаю почему, словно буква г касувала состав ма, так сказать, плевала на него лучше, чем могла бы любая другая буква. Одновременно я удовлетворял глубокую и, бесспорно, невысказанную потребность иметь ма, то есть мать, и заявлять об этом во весь голос. Ведь прежде чем сказать маг, говорят ма, это неизбежно. А слово да в моих краях означает отца. Впрочем, этот вопрос не стоял передо мной той поры, когда я тихонько пробирался, т.е. вопрос, называть ее я, Маг или графиня Кака, потому что уже целую вечность она была глуха, как пень. Видимо, она ходила под себя и по-вели-кому, и по-малому, но своеобразная застенчивость побудила нас избегать этой темы во время наших разговоров, и я никогда не мог быть уверен в этом. Наконец, там вряд ли могло быть много, несколько экономно увлажненных горошинок помета каждые два или три дня. Можно купить ричстакер куплю погрузчик б у.