Конец той надежды возложили достижения середине XXI века, когда компьютер тридцатого поколения, необычайно разговорчив, интелигенгний, очаровывая своей человечностью живых собеседников, залы гав их, знают ли они, что такое сознание в том смысле, который они вкладдють в это определение. Ибо он, мол, не знает. Это был компьютер, способный к заданному самопрограмувьиння, и, освободившись из заданных ему директив, как ребенок с пеленок, он разовью в себе способность имитировать людей так, что они не смогли его уже демаскуналы как машину, которая имитирует человека, хотя не является ею. Однако это ни на волосок не проясняло тайну сознания, поскольку машина знала в этом пиианни ровно столько, сколько знали люди.

Впрочем, разве могло быть иначе? Они уже имели перед собой конечный результат программы, которая автоантропизуться и которая вследствие этого знает о сознании столько, сколько и они.

Выдающийся физик, присутствовавший на той дискуссии, заметил: то, что, можлтво, и думает так же, как человек, знающий о механизме влакного мышления столько, сколько и человек, то есть ничего. То от злости, или чтобы змьякипшы их; розчаруванння, он сказал разочарованным триумфаторам, что подобные трудности переживали ученые его профессии, когда сто лет назад решили были припереть материю к стене так, чтобы она призналась: молекулярная она за своеио природой или волновая . Материя, увы, оказалась пидступнпою, более того - просто-тазики преступно коварной,-затуманила свой ответ объяснениями, мол, она - и такая, и такая, а в перекрестном огне следующих опытов окончательно сбили их с толку, потому что больше они об нее узнавали, то меншше это согласовывалось не только со здравым смыслом, но и с логикой. Наконец пришлось принять иих покаяния:

молекулы отчасти являются волнами, а волны-молекулами, абсолютный вакуум-далеко не абсолютный, потому что в нем полно виртуальных молекул, которые вдаютьы. будто их нет; энергия способна быть отрицательной и вследствие этого может быть меньше энергии, чем ноль; мезоны в промежутке Гайзенбериргивськои неопределенности прибегают к хитрых трюков, ломая священные законы поведения, причем так быстро, что на этом свинстве никто их не спийме.Дело в том, успокаивал их тот выдающийся физик, лауреат Нобелевской премии, что на вопрос о своей окончательной суть мир отказывается дать окончательные ответы. Несмотря на то, что гравитацией можно уже орудовать, будто палкой, никто и дальше не знает сути гравитации. Поэтому ничего удивительного, что машина по водится так, будто она наделена сознанием но для того, чтобы выяснить, что она у нее такая же, как и у человека, ей, человеку потребовалось бы самой обернуться на эту машину. В науке необходима сдержанность до востребования, которых нельзя ставить ни себе, ни миру, а тот, кто их все-таки ставит, похожий на того, кто имеет претензии к зеркалу, что оно повторяет каждое его движение, но не хочет объяснить, какое волициональне источник его движений. Несмотря на это, мы пользуемся зеркалами, квантовой механикой, сидерологиею и компьютерами с немалой выгодой для себя.

Темпе не раз заходил к Герберту на такие разговоры, что велись вокруг близкого им дела - отношение до года. На этот раз он посетил врача с сугубо личным, болезненным вопросом: Темпе не был подвержен сверок даже перед человеком, который вернул ему жизнь - а может, именно перед ней, когда был обязан ей очень много. Как правило, в присутствии Герберта он держал язык за зубами - остерегался говорить с тех пор, как узнал на Эвридике от Лаугера о тайне обоих врачей: чувство вины, которое их не покидало.

Не отчаяние толкнул Темпе на визит, а то, что это чувство пришло неизвестно откуда, неожиданно, словно болезнь, и он потерял уверенность, может и далее выполнять свои обязанности. Не имел права этого скрывать.

Как дорого обошлось ему это решение, он понял только тогда, когда открыл дверь: увидев пустую каюту, почувствовал облегчение.