Но мне рассказали, что такой же контроль осуществляет если не сам сторож, что, несомненно, может иметь какой-то другой заботы, то какой из числа его многочисленных сыновей. Странная приход, где паства знает гораздо больше, чем пастырь, об обстоятельствах, принадлежащие скорее к его сфере, чем к их.

Вот о чем я думал, дожидаясь, пока вернется сын и пойдет Габер, я не слышал, чтобы он выходил на улицу. А вечером того дня мне уже казалось странным, что такой момент я мог думать о своем сыне, о том, что мне не хватает воспитания, об отце Амбруаза, о сторожа Жоли с его списком. Разве не имел я какой нужной работы после того, что мне пришлось услышать? Факт состоит в том, что я еще не начал принимать всерьез свое новое задание. Я был поражен еще и потому, что такое халатность было несвойственно моему характеру. А может, вследствие желания еще несколько минут наслаждаться покоем, я инстинктивно избегал думать об услышанном? Даже если, услышав Габером инструкции, я и думал, что эта задача вряд ли достойное меня, настояния шефа привлечь меня, Морана, а не кого другого, и новость, что со мной должен пойти мой сын, должны предупредить меня, что речь идет о то небудничное. Вместо без колебаний сосредоточить на задаче все ресурсы своего ума и опыта, я думал о сыне недостатки и странности окружающих людей. Впрочем, яд действовал, яд, которым только что напоили меня. Я непрестанно шевелился в кресле, поглаживая руками лицо, скрещивал и высвобождал ноги и т.д.. Мир уже менял свои краски и значение, вскоре следовало бы признаться, что я таки встревожился.
Я с досадой вспомнил выпитое пиво. Дадут ли мне тело Христово после кружки Валенштайна? А если я ничего не скажу? Вы пришли натощак, сын мой? И никто меня не спросит. Но Господь все равно рано или поздно узнает. Он, может, простит мне. А дает ли причастие тот же эффект, когда его принимают после пива, пусть даже с ярового ячменя? Попробовать можно всегда. Какие здесь наставления церкви? А вдруг я совершает кощунство? Идя к священнику домой, я решил пососать несколько мятных пастилок.
Я встал и пошел на кухню. Спросил, вернулся Жак. Марта ответила, что не видела. Она, казалось, была не в настроении.
- А то? - Спросил я.
- Кто тот? - Удивилась она.
- Тот, что пришел от меня попросить кружку пива.
- Никто не приходил, - ответила Марта.
- Кстати, - сказал я, не смутившись, - сегодня я не обедаю.
Марта спросила, я не заболел. Ибо я по натуре любил поесть. Слишком на обеде в воскресенье я всегда хотел, чтобы было много блюд. На кухне разливались вкусные запахи.
- Просто я пообедаю сегодня чуть позже, - сказал я. Марта с яростью посмотрела на меня. - Скажем, в четыре часа. - Я знал все, что неистовствовали и становились дыбом по тем узким лбом, кое-где окаймленным уже седыми волосами. - Сожалею, но сегодня вы не выйдете, - холодно продолжал я. Занимившы от гнева, служанка набросилась на кастрюле. - И позаботьтесь, чтобы все было горячее, постарайтесь. - И добавил, зная, что она способна отравить меня: - Весь завтрашний день у вас будет свободное, если это устраивает вас.
Я вышел на улицу. Итак, Габер ушел, не выпив пива. И все ему очень хотелось выпить. Ведь Валенштайн - хорошая марка.