Впрочем, Моло, словно составляя своеобразный контраст, подражает Мерфи, переживает два этапа: сначала колебания и даже попытка компромисса с миром, а затем поиск убежища. В этом приюте мы оказываемся с первой строки романа Моло: Я в маминой комнате. Роман, замкнув кольцо, вернется к этому исходному пункту, восстанавливая память о долгих скитаний, будто неуверенные, а фактически (и это составляет элемент значения) фатально подвержены регрессивного возврата. Кроме того, Моло - ведь он совершил ту ошибку, что родился, и подавленное неясным осознанием вины - наказывается письмом, скучной письменной работой, которой ждут от него и которая является нашим читвом. Этого требует Бекетова пенитенциарная схема: дойдя до конца, нужно начинать сначала, в своей голове.
Смелость книги, которую часто плохо понимают, заключается в новом замыкании того кольца, отражении истории Моло в зеркале и добавлении в первую повествования рапорта Морана.

Моло в своем поведении в жизни - антижизнью - был бы совершенным интровертом, заявляющая, как перед ним герой произведения Конец, что ему хорошо в своем ящике, что в его случае является чисто метафорическим. Он был бы там герметично закрыт, согласно модели, о которой упомянуто в романах Мерфи и Bot, Ляйбницевои монады, если бы его автор не дал ему неожиданного, можно было бы почти отважиться сказать, невероятного выхода: ... мне случалось забыть не только кто я, но и то, что я существую ... Тогда я уже не был тем закрытым ящиком ... падала перегородка, и я наполнялся, скажем, корнями и весьма скромными стеблями. Это своеобразный пантеистический экстаз, и в романе больше нет его примеров и упоминаний о нем.
Кто я? - Это главное, основополагающее вопрос идентичносте. Плохое обращение неуклюжего асоциального элемента неизбежно привлекает к нему внимание полиции, что, поскольку он не имеет с собой никаких других бумаг, кроме газетной бумаги для гигиенических нужд, хотела бы больше узнать о нем, то есть знать его имя. Он не знает его; по его словам, осознание моей собственной личности заворачивалось в анонимность, которую часто было трудно увидеть.Той поры, когда Беккет переводил свое произведение на английском языке, он нашел срок, лучше анонимность: namelessness, безымянность. Моло оказывается без имени, его нельзя назвать, среди других объектов, что тоже вряд ли имеют имя. Вот первый почувствовал этот удар и это откровение инакости, которую трудно усвоить, перед вещью, которую он хотел называть горшком, которая походила на горшок, однако не была горшком. Мы хорошо видим, что проверка идентичности, которая так тревожит и пугает Моло, - это нечто иное, чем полицейский, разве что он принадлежит к какой мировой полиции. Как по мне, ничто, а на самом деле и никто не тождественно по существу со своим проявлением, для достаточно требовательного восприятия ничто не является таким, что его можно было бы узнать или назвать. Моло вполне может видеть незнакомцев, - а кто не является незнакомцем? - Которых он обозначает буквами А и Б, но все в них остается неопределенным и не могло бы стать познанием.