Шли дольше обычного, переходили даже какой-нибудь двор, вошли в другого корпуса, - узкий, затхлый, вымощенный мягким ходком, коридор, мертвая тишина, томная теплота, холодное, ровное, острое свет, ряд дверей с различными загадочными надписями и наконец - стоп. Пункт номер 2.
Узкая, длинная, низкая, до боли глаз ярко освещена, сильно натоплена, с одним, маленьким, зарешеченным под самым потолком окошком, щель. Вдоль обеих продольных стен снизу вверх широкие полки. Поперек ряд все более высоких и высших скамеек, и на них сидят люди. По три на каждой. При входе за столом молодой человек с сухим, серой краски, лицом в униформе киевской высшей милицейской школы.

Конвоир молчаливо и мрачно подает бумажку, человек за столом так же его принимает, взглянула на Ивана и записала в журнал.
- Есть! - Буркнула она. Конвоир получается.
Человек за столом глухим, монотонным голосом, несмотря на Ивана, говорит:
- Вы здесь не смеете спать. Будете сидеть, или стоять, в зависимости от нашего приказа. Смотреть перед собой. Не наклоняться. Ни на что не опираться. Не закладывать ноги на ногу, есть раз в сутки - двенадцатая дня. Оправка два раза - в восемь утра и в восемь вечера. Там же можете напиться воды. Курить не разрешается. Никаких исключений никому не делается. Точно и немедленно выполнять наши приказы. За нарушение правил - посетует на себя. Идите и садитесь там сзади.
Иван молча, медленно, безразлично садится на указанное место. За скамью ему правят снятые с крюков, обитые жестью и положены между полками, дверь. Сиденья выше, Ивану ноги едва достигают пола. Перед его глазами все пространство с затылками, спинами и надзирателем за столом.
Мертвая тишина. Ночь.
Сначала Иван даже доволен, что может посидеть, он столько настоялся в той собачьей. Спать тоже не хочется, ибо нервы его играют. Рассматривает по слегка покосившихся спинах и некоторых их владельцев узнает. Вон тот спереди - стройный, черноволосый, с большими, как сливы, глазами ... Его в камере звали казак и еще ей, бухгальтер, по фамилии Горунович, один из тех, что где-то когда-то там требовали самоопределения вплоть до отделения - был, говорили , начальником полевой жандармерии при армии Украинской Народной Республики в Каменце Подольском.За ним спины двух академиков-иеромонахов, в темных, подпоясанных цепочками, подрясник. То худощавый с длинным носом и пенсне - Долгополов, а тот другой, крепкий, круглолицый с копной волос над широким лбом - Иванов. Ближе еще двое духовных: священник Богдан - рыжий, высокий и, как кочерга, тонкий в странной, дырявой одежде и ... - Иван замялся. Роман. Нежный, восково-бледный. И еще, видно, в сознании. Иван его не видит, но ему кажется, что тот ему улыбается - кротко и добродушно. Других Иван не знает, и большинство из них уже потеряли сознание.
Иван знает, что это место на здешнем жаргоне зовется стулом. Он также знает, что в этом доме таких пунктов больше: и вертящаяся лестница, и приятное с полезним, и вафли, и курорт и много подобного, где живых людей колют, оформляют, оборачивают в лепьошкы, и они вербуют, переживают муки творчества.
Уже сами эти названия говорят сами за себя. Их изобретатели, очевидно, очень пышные из своих изобретений. Вить из людей веревки - или же может быть еще приятнее занятия и большее наслаждение? Иван, наконец, все это знает и даже перестает удивляться.