Подумав, что же стоит хлопот воткнуть туда свой нос, я воткнул его и не замедлил сделать, среди прочих, следующие открытия, и только оно сохранилось в моей памяти: этот месяц, что проплыл, гордый, сполна перед моим окном, вчера или позавчера, таки позавчера, я видел совсем молоденьким и малым, перекинутым на спину, как стружка. И сказал себе: смотри, он ждал молодого месяца, чтобы броситься на неведомые пути, ведущие на юг. А потом чуть позже: Если завтра увижу мать. Ведь, как говорится, все зависит от Святого Духа. И если я не упомянул об этом обстоятельстве вовремя, то только потому, что нельзя всего вспомнить вовремя, надо выбирать, и то между вещами, о которых не стоит упоминать, и вещами, которые еще менее достойны упоминания. Потому, когда хочешь вспоминать все, конца не будет никогда, а все как раз и заключается в этом - закончить, положить конец. О, я знаю, даже вспоминая лишь о некоторых имеющихся теперь обстоятельства, конца не будет никогда, я знаю, знаю об этом. Просто дерьмо меняют. А если каждое дерьмо похоже на всякое другое дерьмо, что неправда, это ничего не значит, ведь хорошо - иметь возможность поменять дерьмо, пройти изредка в каком дерьме чуть дальше, попурхаты, а как же, словно бабочка-однодневка. А если ошибаешься, а ты таки не прав, то есть рассказываешь об обстоятельствах, о которых было бы лучше промолчать, и молчишь о других, имея, если угодно, вполне справедливые основания, но, как тут выразиться, без причины, вполне справедливые основания, но без причины, как тот молодой месяц, и то часто с чистой совестью, безупречной верой. Следовательно, между ночью на горе - ночью моих двух приблуд и принятым постановлением пойти проведать мать - и теперешней мигом прошло больше времени, чем я предполагал, то есть целые две недели или почти. В таком случае что произошло с теми двумя неделями или почти, где они прошли? И как следует понимать возможность - что бы ни происходило в течение тех двух недель - подробно и последовательно рассказать о всех событиях, тщательный учет которых я вел? Не лучше было бы предположить, будто месяц, виденный позавчера, отнюдь не будучи молодым, как я думал, был накануне своей полноты, либо месяц, виденный из дома Лус, отнюдь не будучи полным, как он представлялся мне, был в действительности лишь в начале первой четверти, а может, наконец, речь шла о двух месяцах, одинаково далеки и от молодого, и от полного, и такие похожие между собой своими изгибами, что невооруженный глаз с трудом различал их, а все, что противоречит этим гипотезам, является только туманом иллюзии? Как-никак, именно эти соображения помогли мне успокоиться и восстановить, несмотря выходки природы, эту атараксии, которая стоит того, чего стоит.И одновременно мне пришло в голову, которую опять повивав сон, что мои ночи были без месяца, месяц никогда не видел моих ночей, поэтому тот месяц, что, как я видел, мимо поперек окна, отсылал меня к другим ночей и в другие месяцев , которые я никогда не видел, я забыл, кто я (было бы что), и говорил о себе так, как говорил бы о другом, словно мне совершенно не следует забывать о другом. Да, это случилось со мной и случится снова: я забываю, кто я, и считаю, будто меняюсь не я, а кто чужой. Именно тогда я увидел небо, отличное от настоящего, да и земля убралась ненастоящими цветами. Это казалось отдыхом, но и ничуть не был им, я скользил, доволен, в свете других людей, светлые, некогда, видимо, было моим, тут я не спорю, а потом появился страх вернуться, я не скажу куда, я не могу, пожалуй, до отсутствия, надо вернуться туда, это все, что я знаю, нехорошо оставаться здесь, нехорошо покидать это место. На другой день я потребовал свою одежду. Слуга пошел расспросить о нем. Вернулся с новостью, что одежду сожгли. Я и дальше изучал комнату. На глаз это был совершенный куб. Сквозь высокое окно виднелось ветки. Оно легонько похитувалось, но не всегда, иногда его встряхивали внезапные порывы ветра. Я заметил, что горит люстра. Моя одежда, говорил я, мои костыли. Я и забыл, что костыли были здесь, возле кресла. Слуга вышел, не закрыв дверь.