И пределы моей комнаты, моей постели, моего тела не менее далеки от меня, чем границы моего края в эпоху моего расцвета. А Цикл, подскакивая, продолжается и дальше, цикл побегов и отдыхов, в Египте без границ, без ребенка и без матери. Когда я смотрю на свои руки, на простыне, который они любят теперь морщить, те руки принадлежат не мне, они никогда не были так чужды, я безрукий, это какая пара, играет с простыней, видимо, двое влюбленных, они, пожалуй, еще вылезут друг на друга. Но это длится недолго, я мало-помалу подтягиваю их к себе, это отдых. А с ногами - и сама ситуация, когда иногда я их вижу на узнижжи своей кровати, одну из пальцами, вторую без. О них стоит упомянуть по другой причине. Потому что мои ноги, что теперь уже вместо рук, о которых я только что говорил, теперь не сгибаются уже обе и имеют очень простую форму, поэтому я не должен забыть их, как могу забыть о своих руках, что, так сказать, целях. И все же я забыл и смотрю на пару предметов, что, далеко от меня, наблюдают друг друга. Но свои ноги, когда они снова становятся моими, я не подтягиваю к себе, потому что не могу, они остаются там, далеко от меня, хотя и не так далеко, как недавно. Конец напоминания. Можно было бы сказать, мол, по-настоящему выйдя из города и обернувшись взглянуть на него, увидеть некий фрагмент общей картины, я, как можно было бы сказать, должен сразу понять, мое это город или нет. Никакого результата, я тщетно вглядывался в город, возможно, не обращаясь к нему ни с какими вопросами, а просто умолял, обернувшись, судьбу. А может, я только делал вид, что рассматриваю его. Я не жалел, действительно не жалел о своем велосипед. Я не чувствовал никакой брезгливости к способу передвижения, о котором я уже говорил, качаясь над землей в темноте на пустынных загородных проселочных. Я говорил себе, что мне нечего беспокоиться, скорее я напугаю кого-нибудь увидит меня. Ну а утром надо спрятаться. Люди просыпаются, свежие и бодрые, жаждущие порядка, добра и справедливости, требуя этого и от остальных. Да, с восьми или девяти часов и до полудня ходить опасно.А ближе к полудню все успокаивается, беспощадное уже насыщаются, возвращаются домой, хотя не во всем совершенство, но они хорошо поработали, есть и те, кто спасся от беды, опасности они уже не представляют, каждый считает свои доходы. После обеда снова может кто придраться - после банкетов, праздников, поздравлений, речей, но это время не следует сравнивать с утром, а с днями спортивных соревнований и подавно. Конечно, около четырех или пяти часов начинает шевелиться ночная смена, ночные сторожа. Но день уже заканчивается, тени удлиняются, стены множатся, ты идешь мимо стены, рассудительно пригнувшись, готов к унижениям и ревность, не имея что прятать, скрываясь только из страха, несмотря ни вправо, ни влево, прячась, но не так, чтобы разозлить, готовый показаться, улыбнуться, слушать, ползать, отвратительный, но не заразен, не так крыса, как жаба. А затем наступает настоящая ночь, тоже опасна, но благосклонна к тем, кто знает ее, кто умеет открыть ее, словно цветок - солнцу, кто сам является ночью, и днем, и ночью. Нет, ночь тоже не удивительна, но по сравнению с днем удивительная, особенно по сравнению с утром ночь несомненно удивительная. Ибо о чистке, которую совершают ночью, заботятся преимущественно специалисты.