И младшие офицеры охотно взяли это дело на себя и сразу же принялись определять условия.
Это не заняло много времени. Обо всем главное уже договорились, оставалось только поручить кому-то из присутствующих ударить в колокол, который должен был стать сигналом к началу поединка. Это также не составило труда, поскольку, наконец, было все равно, кто будет звонить. Даже ребенок мог дать сигнал к той кровавой схватки.
Когда какой чужак случайно оказался в ту минуту на так называемой площади перед гостиницей Наготове, он вряд ли понял бы сразу, что там творится. Ночь стояла довольно темная, но можно было разглядеть толпу людей возле отеля, преимущественно военных, ибо до офицеров, вышедших из бара, присоединились другие, а также и свободные от караула солдаты: узнав, что на площади произошла какая приключение, они поспешили с форта туда. Прибежали и кое-как одетые женщины - жены солдат, прачки, сеньориты сомнительной репутации - и расспрашивали тех, опередивших их, чего поднялась вся эта буча.
Все говорили шепотом. Было известно, что на площади присутствуют командир форта и другие офицеры, и это сдерживало тех, кто, может, и хотел бы пошуметь.
Толпа, так самотеком собралась на площади, стояла не перед самим отелем, а на открытой местности, ярдах в десяти от дома. Однако все глаза смотрели туда с таким напряженным вниманием, с каким смотрят только на увлекательное, необычное зрелище. Все следили за двумя мужчинами, которые стояли у противоположных концов массивной деревянной постройки, где находился гостиничный бар, что, как уже сказано, имел две двери.
Хотя тех двух разделяли тяжелые, взбитые бревенчатые стены и они не видели друг друга, однако движения их были одинаковые, будто оба действовали по общей неслышной команде. Каждый стоял у входной двери бара, из которых лилось яркий свет, падая широкими косыми полосами на грубую гальку у дома, - но не против дверей, а чуть сбоку, в стороне от света. Оба чуть наклонились вперед - словно бегуны перед соревнованием, готовые в любую минуту сорваться с места.Оба неотрывно смотрели в дверь, внутрь бара, откуда доносилось лишь тиканье часов. Весь ее вид определенно говорил: они ждут только условного сигнала, чтобы попасть туда.
О том, что их намерения весьма серьезные, нетрудно было догадаться и еще по некоторым признакам. Оба стояли в рубашках, без шляп и не имели в себе ничего такого, что могло бы как-то связать их движения, а на лицах у них была написана непоколебимая решимость; такая же решительность проглядывала и в их позах.
И чтобы понять их намерения, не надо было долго размышлять. Даже чужак, случайно оказавшись на площади, вдруг понял бы, что здесь речь идет о жизни и смерти. Крепко зажаты в руках противников сведены револьверы, напряженные позы, настороженное молчание толпы зрителей и сосредоточено внимание, с которым все смотрели на двух мужчин у дверей, лучше любых слов говорили о страшной опасности, которая была в том, что делали эти двое, а короче говоря - о том, что их поединок мог закончиться только смертью!
Так продолжалось вплоть до решающей минуты. Противники стояли, не теряя из виду дверей, в которые каждый из них должен был зайти, - возможно, это были двери в небытие. Оба ждали сигнала, чтобы переступить порог и броситься в бой, неизбежно должен был прервать жизнь одному из них, а может, и обоим.
Они ждали не общеизвестной роковой команды Готовься! Стреляй! Нет, сигнал был выбран другой, и наконец он прозвучал.
Чей гримкий голос коротко крикнул:
- Звони!

Круг опиленного ствола дерева, на котором висел гостиничный звон, можно было разглядеть три-четыре темные фигуры. Услышав приказ, они вдруг зашевелились и одновременно с тем, как поднялись и дернулись их едва различимые в темноте руки, раздался гулкий удар колокола. Тот колокол, который до сих пор слышали только из радостному случаю, когда он созвал людей на свадьбу, символизирующие продолжение жизни, теперь звучал для всех предвестником смерти.