Долго звонить не пришлось. Пока не видбринив первый удар колокола, а люди, приставленные к нему, уже увидели, что их услуги больше не нужны. Противники стремглав бросились в дверь, следующую же секунду раздался резкий треск выстрелов и звон разбитого стекла, и люди возле колокола, посчитав, что шуму и так предостаточно, покинули веревку и вместе со всеми начали прислушиваться к тому, что творилось в баре.
Никто, кроме самих противников, не видел, как происходила эта странная дуэль. С первым же звуком колокола они исчезли за дверью. Ни один не задержался ни на минуту - это значило бы показать себя трусом. Ведь на них смотрело около ста глаз, и все зрители знали условие дуэли: стрелять только тогда, когда перейден порог.
Как только соперники оказались внутри, поединок начался. Раздались первые выстрелы, и помещение окутал дым. И тот и другой остались на ногах, хотя оба были ранены. Засыпанные белым песком пол окрасила кровь.
Второй раз они выстрелили также почти одновременно, но уже наугад, потому что не видели друг друга за дымом.
Потом хлопнул еще один выстрел, сразу за ним - еще один, и наступила тишина. Прежде было слышно, как противники топают по полу. Теперь замолчал и этот звук.
Тишина продолжалась. Может, они застрелили друг друга и оба были уже мертвы? Нет. Еще два почти одновременные выстрелы возвестили, что противники живы. А та пауза возникла из-за того, что они некоторое время не могли разглядеть друг друга сквозь дым и стояли, выжидая. Ни один не отзывался и не шевелился, чтобы не выдать себя звуком.
Затем вновь наступила такая же тишина, но на этот раз еще длительнее. И снова ее вскрыли один за другим два выстрела, потом стало слышно, как тяжело упали на пол двое тел.
Из бара донеслось то возня, стук опрокинутых стульев, - и, наконец, еще один выстрел, одиннадцатый. И это был последний выстрел.
Люди на площади видели только облака порохового дыма, плывущие по обе двери, затмевая свет ламп, и время от времени короткие вспышки, по которым раздавался треск выстрелов, - вот и все.
Зато слышали они куда больше. Сначала, едва бамкнув колокол, раздались выстрелы, затем послышались и другие звуки - внезапный звон разбитого стекла, грохот мебели, которые перебрасывали соперники в ожесточенной борьбе, топот ног по дощатой полу, время от времени снова хлопки револьверных выстрелов, - не слышали они только голосов двух людей, чьи взбудораженные чувства вызвали всего того Шарварко.
Прислушиваясь к тем звукам и к промежутков тишины, которыми они прерывались, толпа не могла толком понять, что за ними скрывается. Только из выстрелов можно было догадаться, что происходит в баре. Зрители насчитали их одиннадцать и, затаив дыхание, ждали двенадцатого.
Но вместо выстрела услышали голос мустангера:
- Мой револьвер у вашего виска! Я имею еще один заряд. Извинитесь или готовьтесь умереть!

С этих слов все поняли, что поединок доходит конца. Самые смелые подступили к двери и увидели поразительную картину. Противники лежали пластом на полу, оба в окровавленной одежде, оба ранены и вовсе обессиленные; песок вокруг них потемнел от крови, и на нем виднелись извилистые следы там, где они ползли друг к другу, чтобы выстрелить в последний раз; один из них, в растерзанных вельветовых штанах, опоясанный красным шарфом, чуть приподнявшись над вторым, держал у его виска дуло револьвера и угрожал ему смертью.
Вот такая картина предстала перед глазами зрителей, когда легким течение между двумя дверями вынесло из бара пороховой дым и они смогли разглядеть, что творится внутри.
Сразу же откликнулся и второй голос. То был голос Колхауна - но уже не громкий и наглый, а тихий, жалобный, почти шепот:
- Довольно, слышите ... Уберите оружие. Я. .. я извиняюсь.