То, что даже он, точно зная, что пролетает сейчас над Вольфшанце, ничего не заметил, свидетельствовало о безупречной работе службы РСХА, то есть его, Эрнста Кальтенбруннера.Що же, наконец, это правильно: у них все отшлифовано и отлаженное, машина, так сказать, работает ровно, и если бы не бездарность фронтового командования, можно было бы сказать, что в третьем рейхе все в порядке: жизнь строго регламентировано, каждый знает, что ему предстоит делать, нежелательные элементы и красные мятежники умирают в концлагерях, вся страна славит фюрера.На протяженном, брусуватому, всегда угрюмом лице Кальтенбруннера появилась некое подобие улыбки: приятно, когда весь народ так славит своего фюрера - значит, верит ему и безоговорочно пидкоряеться.Зрештою, попробовал бы не подчиниться. Кому-кому, а начальнику РСХА известно, не одно государство в мире не имеет такого карательного аппарата, как третий рейх. Только под его рукой гестапо, СД, криминальная полиция ... Не говоря уже о СС и Вафен-СС, и стоит ему пошевелить пальцем ... Кальтенбруннер посмотрел на руку и пошевелил мизинцем ... Но удивление ничего не произошло. Сделалось даже как-то обидно. Обергруппенфюрер нахмурил брови, что было признаком гнева: в такие минуты все старались не попадаться ему на глаза, но рядом сидел только адъютант, на него начальственный гнев, как правило, не распространялся, к тому же самолет тряхнуло, он покатился бетонированной дорожке и в дверях появился личный пилот начальника РСХА. Вероятно, хотел сказать, однако, увидев сердитое лицо обергруппенфюрера, запнулся - молча прошел в конец самолета, открыл дверцу и выбросил приставную драбину.Кальтенбруннер с удовольствием спустился на землю. Увидел, как спешат к нему люди в черном, сделал шаг навстречу и выбросил вперед руку, отвечая на приветствия. Хорошее настроение вновь вернулось к нему, обергруппенфюрер даже улыбнулся и двинулся вдоль бетонируемой полосы, с наслаждением ощущая, как пружнишають мышцы. Пахло смолой, Кальтенбруннер нравился этот запах, он жадно втянул ноздрями воздух и огляделся.Начальник охраны ставки, правильно поняв обергруппенфюрера, ускорил шаг и поравнялся с ним .- Как? - Коротко спросил Кальтенбруннер. Вопрос не надо было растолковывать, по крайней мере начальнику охраны. Ответил уверенно: - Все в порядке, обергруппенфюрер, настроение значительно улучшилось, и фюрер даже вернулся к своим картин.Кальтенбруннер едва удержался, чтобы не пожать плечами. В принципе он не одобрял это фюрерова захвата. Рисовать не подобало фюреру. Пусть бы уже просто собирал картины, как Геринг, это можно понять, красивые картины стоили-то бешеные деньги, Кальтенбруннер сам Личный дал указание вывозить в Германию особо ценные предметы мистецтва.Але сидеть самому с кистью ... Кальтенбруннер редко, даже в мыслях, не соглашался с фюрером - вероятно, гениальнее человека не было на свете. Наконец, гению можно простить все. То больше, - эта мысль рантом поразила обергруппенфюрера, - что в искусстве все зависит от имени художника.